Посты ниже этой отметки стоит по праву считать детскими и делать соответствующую скидку.

Те, кто ходит по радуге

Сейчас Тех-кто-ходит-по-радуге почти не осталось — большей частью потому, что мир перестал нуждаться в чудесах. И в первую очередь в них перестали нуждаться люди.

Какое-то время я отдыхал, прогуливался. Туда, сюда и снова обратно. Но сейчас, заскучав по земле, я решил хоть ненадолго спуститься и посмотреть на жизнь. На землю я сошел у лесной опушки возле маленького городка, — до сих пор не знаю, как он называется. Мимо меня пробегал ручеек. Ручейки очень добры, но рассеяны и крайне невнимательны: иной ручеек можно вброд перейти, а он и не заметит. Мочить ботинки не хотелось, и я побрел вдоль его берега, любуясь проклюнувшейся листвой и переливами теплого воздуха со снующими в нем разноцветными насекомыми. Многие говорят, что молодая листва шепчет. Это не совсем так, шепчет уже взрослая листва. Иногда ворчливо и с хриплым прихрустом перешептываются пожилые желтые листья. Но молодые листочки почти ничего не делают, только смеются или, когда подойдешь слишком близко, хихикают у тебя за спиной.

Остановившись под невысоким дубом, я выставил вперед руку и несколько мгновений ждал. На ладонь плюхнулся свалившийся из гнездышка птенец. Я коротко свистнул и щелкнул языком; откуда-то выскочила белка, и я, обернув пташку в лист подорожника, вручил рыжему почтальону трепещущий сверток, который тут же был доставлен по адресу на верхушку дерева. Я свистнул еще раз, и из гнезда показалась встревоженная голова птицы-матери. Белка вложила «запеленатого» малыша ей в клюв и ускакала по своим делам. Птичка же, благодарно пискнув, вместе с дитятей исчезла в своем уютном домике. Ха! Не будь меня, скоро бы ты обнаружила пропажу?

Порой я горжусь своей профессией.

С людьми или без, но кому-нибудь она всегда пригодится.

А ручей, как это ни странно, продолжал бежать туда же, куда и бежал. Без всякой цели. Вряд ли он знал известную любому ребенку истину, что через километр-другой он вольется в реку или сам, встретившись с братьями и сестрами, станет рекой. А если когда-то об этом и слышал, давным-давно все позабыл. Сейчас ему важно лишь одно: он живет и бессмертен.

Дальше по тексту »

Двенадцатое июля

Двенадцатое июля. Впервые с тех пор он пришел к Миранде. Открыв калитку, произнес:

— Привет, как жизнь?

Затем сел на лавочку и некоторое время просто смотрел — то на нее, то на цветы вокруг.

Глен любил ее. И она его любила. В прошлый раз он так и не успел извиниться. В прошлый раз они даже не попрощались. Он пришел попросить прощения. Возможно, не получить его, но хотя бы рассчитаться со своей совестью. До их последней разлуки Миранда была с Гленом уже больше семи лет и была бы с ним дальше, не произойди того, что произошло. Он не знал, чувствует ли она то, что чувствует он. Он желал ей тепла и спокойствия. Он её любил.

Глен ещё не разобрался зачем ему прощение. Может, затем, чтобы сохранить в себе это чувство любви, — полноценной, чистой и правильной любви, какую он ощущал в своём сердце последние пять лет? Возможно, именно сейчас, сидя перед ней, он и пытался разобраться. В себе, в своих чувствах. А может, он просто вспоминал. Годы, проведенные с ней. Дни, часы и минуты, что они друг с другом разделили.

А она смотрела на него черно-белыми глазами, будто все прощала. Или же ей было всё равно. Порой ему казалось, что она смотрит сквозь него — куда-то вдаль. На фоне ярких цветов эти черно-белые глаза, обычно такие теплые, светлые, цветные, вдруг казались сухими — не холодными, но почти равнодушными. Как будто каждому маленькому кусочку мира, и Глену в том числе, они отдают почти такой же незначительный кусочек души когда-то столь любимого человека.

— Как ты тут одна? — вдруг заговорил Глен. Нависшая тишина его пугала. — Мне очень без тебя нелегко. Наверное, когда-нибудь я справлюсь. Сын тоже грустит. Иногда забывает, отвлекаясь, но потом видно, как на него снова накатило. Мне очень его жалко. Я часто плачу.

Он посидел и подумал еще. Возможно, он ждал ответа.

— Мне — и ему — было бы очень… Мы были бы счастливы, если бы ты вернулась! Мы были бы самыми счастливыми людьми на земле! Во вселенной!.. Но почему?!.. Почему так?!.. — в уголке его глаза показалась слезинка. — Ты уверена, что я заслуживаю именно такого? Что мы заслуживаем?

Напряжение в его горле росло с каждым словом, и вот он не выдержал и зарыдал. Он положил голову себе на колени и долго сотрясался плачем.

— Прости меня!.. Прости меня!.. Пожалуйста!.. Почему?!.. Зачем?.. Не надо!.. Пожалуйста, вернись!.. Пожалуйста!.. Прошу тебя, любимая!!!…

Он плакал и плакал, и плакал, и плакал… Плакал до тех пор, пока в нем уже почти не осталось слез. Он устал.

— Ты ведь вернешься, да?

Он не знал, чего боялся больше — того, что не услышит ответа, или того, что услышит.

И долго смотрел на черно-белые глаза. Бесцветные губы. Бледные щеки.

— Ты ведь вернешься, да?..

Вернешься к кому?.. К чему?.. Зачем?.. Этих вопросов Глен себе не задавал. Да и не очевидны ли ответы? Да и имеют ли ответы значение? Да и существуют ли они?

— Ты этого хочешь?

— Да.

— Да будет так. А пока — успокойся и иди домой. Сын скучает.

Он еще немного посидел, посмотрел в любимые глаза, пытаясь вновь, как когда-то давно, в них утонуть.

Но вот он встал, отряхнул пиджак и выпрямил спину. Бросив последний взгляд на её лицо, он смахнул пыль с верхней грани памятника и поправил цветы у его подножия. Она любила порядок и уют.

— Прощай. Приходи…

Он вышел за скромную ограду, прикрыл за собой калитку. И, не оборачиваясь, запинающейся походкой побрел прочь. А вслед ему смотрели любимые черно-белые глаза. Шептали любимые бесцветные губы. И любимые бледные щеки вспоминали его поцелуи.

На гранитную плиту упали две капельки.

Начался дождь.