Этот пост стоит по праву считать детским и делать соответствующую скидку.

Те, кто ходит по радуге

Сейчас Тех-кто-ходит-по-радуге почти не осталось — большей частью потому, что мир перестал нуждаться в чудесах. И в первую очередь в них перестали нуждаться люди.

Какое-то время я отдыхал, прогуливался. Туда, сюда и снова обратно. Но сейчас, заскучав по земле, я решил хоть ненадолго спуститься и посмотреть на жизнь. На землю я сошел у лесной опушки возле маленького городка, — до сих пор не знаю, как он называется. Мимо меня пробегал ручеек. Ручейки очень добры, но рассеяны и крайне невнимательны: иной ручеек можно вброд перейти, а он и не заметит. Мочить ботинки не хотелось, и я побрел вдоль его берега, любуясь проклюнувшейся листвой и переливами теплого воздуха со снующими в нем разноцветными насекомыми. Многие говорят, что молодая листва шепчет. Это не совсем так, шепчет уже взрослая листва. Иногда ворчливо и с хриплым прихрустом перешептываются пожилые желтые листья. Но молодые листочки почти ничего не делают, только смеются или, когда подойдешь слишком близко, хихикают у тебя за спиной.

Остановившись под невысоким дубом, я выставил вперед руку и несколько мгновений ждал. На ладонь плюхнулся свалившийся из гнездышка птенец. Я коротко свистнул и щелкнул языком; откуда-то выскочила белка, и я, обернув пташку в лист подорожника, вручил рыжему почтальону трепещущий сверток, который тут же был доставлен по адресу на верхушку дерева. Я свистнул еще раз, и из гнезда показалась встревоженная голова птицы-матери. Белка вложила «запеленатого» малыша ей в клюв и ускакала по своим делам. Птичка же, благодарно пискнув, вместе с дитятей исчезла в своем уютном домике. Ха! Не будь меня, скоро бы ты обнаружила пропажу?

Порой я горжусь своей профессией.

С людьми или без, но кому-нибудь она всегда пригодится.

А ручей, как это ни странно, продолжал бежать туда же, куда и бежал. Без всякой цели. Вряд ли он знал известную любому ребенку истину, что через километр-другой он вольется в реку или сам, встретившись с братьями и сестрами, станет рекой. А если когда-то об этом и слышал, давным-давно все позабыл. Сейчас ему важно лишь одно: он живет и бессмертен.

Вот у его берега мальчик, что-то негромко наговаривая, мочит в воде руки.

Я подошел поближе — послушать.

— Капитан Муравей! Капитан Муравей! Говорит Командир эскадрильи! Что с вашим кораблем?

— Ничего страшного! — отвечал Капитан Муравей голосом мальчика. — Он затонул. Я на мачте, прошу прислать больше муравьев!

С этими словами малыш вынул спичечный коробок, вытряхнул на ладошку несколько муравьев и посадил на пару торчащих из воды палочек. Я пригляделся и заметил в ручейке кораблик: тот накренился и полубоком лежал на дне. Кораблю не хватало баланса. Конструктор еще не знал, что такое физика.

— Спасибо, Командир эскадрильи! Теперь мне не так грустно!

Несмотря на пополнение команды, корабль не захотел повиноваться мальчику и остался в исходном положении. Раздосадованный ребенок плюхнулся в траву, обхватил колени и надул губу.

— Эх, — выдохнул я и обратился к ручью: — Ручей, как тебя зовут?

Никакого ответа.

Я поплескал рукой, погладил воду и повторил вопрос:

— Как тебя зовут, руче-ей!

Как я уже говорил, ручьи чрезвычайно рассеяны. А если о чем-то задумаются, так к ним и вовсе бесполезно обращаться. Но этот, похоже, был легкомысленным ручьем, потому на третий раз он таки обратил на меня внимание и ответил:

— Лилень.

— Слушай, Лилень, а не хочешь помочь малышу с корабликом? — мне всегда очень жаль расстроенных детей, особенно когда их можно и не расстраивать.

— Ладно.

Ручеек бережной рукою подхватил суденышко и тихонько, плавно отогнал его от берега. Мальчик радостно засмеялся, вскочил, принялся прыгать на месте. А корабль уже вовсю несся к реке, с водами которой так скоро смешается Лилень. Я похлопал ресницами, и ко мне слетелось несколько капустниц. Я моргнул бабочкам в сторону кораблика и зашагал к городу. Как только кораблик обгонит мальчика на целый поворот русла, мои капустницы поднимут по муравью и отнесут в родной муравейник. Чтобы муравьи ненароком на них не напали, я сообщил бабочкам муравьиный пароль. Доверить такую серьезную тайну ветреным насекомым я не боялся: едва выполнив мое поручение, они все забудут. Есть у бабочек с ручьями что-то общее.

Городок находился в долине под холмом, а на холме с удобством расположился лес, из которого я только что вышел. Я посмотрел на маленькие симпатичные домики, на чистые улочки. Где-то в мире до сих пор можно отыскать приятные места. Присев на камень, я задумался. Уже и не вспомню, о чем. Как говорит мой друг Дракон: «Думать — единственное развлечение, которое никому у тебя не отнять. Но кто-то — может с легкостью завоевать твои мысли…» Может, о Драконе я и думал. Хотя какая разница.

— Спасибо, дяденька!

— А?

Я посмотрел на мальчика. Он догнал меня и, пока я где-то витал, устроился рядом. На вид ему было лет пять.

— Так ты что, меня видишь?

— А вы что, привидение?

— Ну…

Интересно. Очень-очень интересно…

— Обычно люди меня не замечают… слишком у нас природа разная…

— Но вы же человек? Не эльф какой-нибудь? Я про эльфов читал, они другие.

— Ну, скорее эльф, чем привидение. — «Пусть ни первых, ни вторых и не бывает», — подумал я.

— А я думал, их не бывает. Думал, все сказки…

— Не сказки. Мифы. Тоже немного разная природа. Тебя как зовут?

— Сережа, а вас?

— Зови меня как хочешь…

— Странное имя — Как-Хочешь! — подмигнул мальчик. Интересно. Обычно так шутят взрослые. Только взрослые никогда меня не видят. И мне за них страшно. Они совершенно друг другу не верят, и чтобы не сделать хуже, лучше не показывать им того, чего они не поймут. — Я буду звать вас Никитой. Святым…

— Зови как хочешь… Послушай, Сережа, я к вам ненадолго. Постарайся никому обо мне не говорить, ладно? Сможешь показать мне город?

— Я умею хранить секреты, — вздохнул мальчик. — Идемте, дядя Никита, все покажу. Только мне еще молока надо купить.

— Идем, но лучше просто «Никита». Без «дяди».

Мы шли по гладкому тротуару мимо незатейливых витрин и незамысловатых домиков. Многие люди улыбались идущим навстречу. Кто не улыбался, тем я тихонько дул в затылок, и они тоже присоединялись к общей Радости Без Повода. Мальчик показывал и рассказывал а я старался все запомнить. Некоторые прохожие странно поглядывали на мальчика, что шагал по улице, размахивал руками и сам себе что-то оживленно говорил.

— Вот! — сказал мальчик и забежал в продуктовый магазин. Через минуту он вернулся с бутылкой молока.

— Мне нужно, — объяснил он. — А еще мне пора домой. У меня важное дело. Но это секрет.

— Хорошо, — засмеялся я. — Не забывай меня!

— Пока, дядя Никита!

И Сережа убежал. Расставаясь с кем-то навсегда, я никогда не прощаюсь. Прощаться грустно. Вряд ли мы еще встретимся. У меня свои дела, у него — свои. Только с моим другом Драконом я не боюсь прощаться вновь и вновь. С ним невозможно не встретиться. Мы оба проживем еще достаточно лет, чтобы после каждого расставания снова увидеться.

Я побродил по городу, посмотрел на красивые места. Помог паре-тройке человек разрешить нехитрые, но сковавшие их умы вопросы. И остановился в парке у пруда.

— Да, мам, у него зеленые джинсы, — проходили мимо мать с дочкой, — рубаха с короткими рукавами и желтый галстук. А на голове — красивые светлые волосы. И ботинки у него тоже желтые.

Я сидел на скамейке и разглядывал лебедей.

Всегда удивительно, когда кто-то описывает вашу внешность в таких подробностях. Очередной ребенок нет-нет да берет откуда-то мой образ и лопочет направо и налево о моем галстуке, моих ботинках… Этой странности не может объяснить даже Дракон. Выходит, есть у меня с детьми какая-то связь. Но это я и сам знаю…

А все-таки, до чего интересный мальчик. Кто из детей в наше время покупает молоко? Его, конечно, могла попросить мама… Но что-то тут не так. Порой, когда чего-то не понимаю, я начинаю грустить. Ведь разгадки всегда такие простые, но тяжесть загадок подчас не по силам даже великим мудрецам. Надо пойти разузнать. Только как его найти?

Да елки-палки! Гуляя среди людей, я так легко забываю, кто я такой. Ведь мы до того похожи.

Я подошел к Сережиному дому. Маленькому, почти деревенскому домику с сарайчиком у стены.

Уже сумерки, и ему, скорее всего, пора спать. Ничего, подожду до утра. Буду смотреть на звезды. Возможно потому, что знаю настоящее имя каждой из них, мне особенно приятно ими любоваться. А кому не приятно видеть старых добрых знакомых?

Сейчас мой друг Дракон смотрит на те же звезды. Я попросил их передать Дракону, что у меня все хорошо и что я постараюсь заглянуть к нему в самые ближайшие дни. Пусть он и не заметит, что меня не было; не потому, что я мало для него значу, а потому, что век для него тянется не дольше мгновения. Но когда ему становится интересно, он умеет сосредоточить внимание и проследить любое событие вплоть до мельчайших подробностей: углядеть в лавине путь каждой снежинки или же заставить ее двигаться так, как ему того захочется. Но Дракон никогда не пользуется своим талантом управлять миром и природой. Или пользуется им постоянно?.. Говорить об этом он не желает, так что ответа нам не получить.

Я полулежал на дороге, упершись руками в тротуар, когда в одном из окошечек Сережиного дома вдруг мелькнул свет. Тусклый, слабый огонек перемещался по комнате. Вот зашевелились оконные рамы, и в отворенное окошко медленно и осторожно пролезла маленькая фигурка. Сережа, держа одной рукой фонарик, второй взял с подоконника бутылку с молоком и небольшой сверточек. Аккуратно, опасаясь звона стекла об асфальт, он сложил всю ношу на землю и так же тихо обеими руками (иначе рамы друг с другом не сходились) притворил окно. Затем, прижав молоко и сверток к груди, он крадучись направился к сараю.

Рассудив, что в темноте он меня не различит, я бесшумно проследовал за ним. В сарае оказалось два помещения: дощатая дверь отделяла комнату побольше от импровизированных «сеней», где на скамейке примостился Сережа.

Он возился со свертком. Приоткрыв бумажный пакетик, мальчик выложил на скамейку кусок хлеба, сухое мясо (видимо, вареное, украдкой вынутое из бульона), лоскут марли не больше носового платка и бутылочку с соской. Налив в бутылочку молока, он зашел во внутреннюю комнату. Там на старой подушке в маленьком ящике из-под гвоздей лежал другой сверточек — побольше… и живой. Оттянув простынку ото рта младенца, он поднес к маленьким губам соску, и те жадно и сладко принялись чмокать.

— Как его зовут? — спросил я.

Сережа вздрогнул, но, посмотрев на меня, успокоился и продолжил гладить завернутого в простыню и в теплое, но обветшалое одеяло младенца.

— Я назвал его Питер. Как Питер Пен. Мама с папой его бы не взяли. Он лежал у порога, совсем голодный. И тихонько пищал. Мне бы сказали его не трогать и увезли бы его. А мне его стало жалко. Сюда, в сарай, уже давно никто не ходит. С тех пор как умер дедушка. Я здесь его прячу. Дядя Никита, пожалуйста, не говорите маме с папой, ладно?

— Хорошо… А что ты будешь делать, когда он подрастет?..

— Ну, я-то тоже подрасту! Вырасту и буду знать, что делать… Подайте вон те штуки, а?

Я поднес ему мясо, хлеб и марлю. Он откусил по чуть-чуть от каждого из кусков и принялся жевать, затем, перехватив соску в левую руку, чтобы случайно не отнять ее у младенца, взял марлю и положил в нее прожеванную кашицу.

— Подержите, пожалуйста, бутылочку… — Я аккуратно взял соску, а он завязал марлечку в узелок и, отстранив меня, вложил ее в рот ребенку. — На, Питер… Я в книжке прочитал, — пояснил он мне.

А я стоял и молча смотрел, как маленькое существо трепетно и отважно ухаживает за еще более слабым и беззащитным созданием. Если бы я имел право плакать, заплакал бы. Но нельзя. Профессия. И следуя ей, я был вынужден сделать то, что сделал дальше. Хотел я этого или не хотел, уверен ли в правомерности своих действий, — я предпочитал и предпочитаю не думать. Доверю раздумья Дракону. Уж кто-кто силен в размышлениях, так это он.

— Прости, Сережа…

— За что? Дядя Никита, вы ничего мне не сделали!

— Я должен… я его забираю.

— Куда?

— Не важно. Отсюда.

— Но почему?

— Должен…

Не знаю, понимают ли дети слово «должен»… А понимает ли его этот ребенок, я судить не вправе.

— Там ему будет лучше, радостнее и спокойнее.

— А обязательно забирать?

— Да…

Потом он дал Питеру еще немного молока, и мы вышли в «сени». Там почти до самого утра мы сидели и разговаривали — обо всем, что приходило в голову. Он рассказал мне про злых родителей; про то, как ему кажется, что они его не любят; он еще раз повторил, что Питера они бы не взяли, а увезли бы куда-нибудь. А я рассказал про своего друга Дракона; как он, Великий и Белый, сидит в пещере высочайшей горы; про то, как по утрам он выходит поглядеть на радугу, как разговаривает он с редкими птицами, залетающими передать тихие новости, о которых он давным-давно знает, а может быть, сам их и создал; как слушает он птиц и вьюгу и тихо-тихо себе усмехается, думая о незамысловатых тайнах всего сущего.

— Мне пора, — сказал я наконец. — Пока солнце только поднимается, мне нужно успеть с парой важных дел. Приходи к ручью, где мы встретились. Приходи, когда захочешь, но не позднее полудня. Я буду там, как только солнце отделится от горизонта.

И я вышел на улицу, где уже моросил дождик. Мягко и нежно он трогал руки и щеки людей, которые в такую рань уже куда-то спешили. Ветер с часу на час прогонит с неба робкие тучки. Днем будет радуга.

Поздоровавшись с Лиленью, я перешагнул через ручеек и под нежными лучами проглянувшего солнышка какое-то время молча гулял по нежно-зеленой траве вдоль его руслица. Белка, подергав за зеленую штанину, протянула мне земляничный стебелёк с двумя ягодками.

— Спасибо, — наклонился я к ней. Пощекотав серое брюшко, повторил: — Спасибо! Отнеси бельчатам. Я не могу их принять. Спасибо большое, родная моя!

Белка, будто пожав плечами, закусила веточку зубками и убежала к деревьям.

Появился Сережа. Младенец в свежей простыне лежал у него на руках, и было видно, насколько мальчику тяжело, но смелость и чистая совесть делали груз невесомым. Я перепрыгнул через ручеек и протянул руки.

— Пришлось его вынести сразу, как вы ушли. Пока родители не проснулись. Чтобы не заметили… Дядя Никита, а можно попрощаться с Питером?

— Конечно, — понимающе улыбнулся я, — а нам с ручейком есть, о чем пошептаться.

Оставив Сережу, я попытался привлечь внимание ручейка. Но попытки оказались тщетными, на сей раз Лилень остался глух. Видимо, где-то в глубине у него начали зарождаться собственные мысли и идеи. Сережа (он изо всех сил старался не показать покрасневших глаз) подошел ко мне и протянул малыша. Точнее, выпятил грудь и едва заметно отклонился назад: сил его рук не хватало, чтобы отнять младенца от груди.

— Не бойся, он добрый, — сказал Сережа Питеру, и я бережно принял маленький едва трепещущий сверток.

На полянку по ту сторону ручейка опускалась радуга.

— Он ведь не умрет? — обратился ко мне мой маленький друг.

— Он теперь Тот-кто-ходит-по-радуге, — ответил я, переступая через ручей. — Прощай, самый добрый мальчик.

— А мне с вами нельзя?

— Прости, Сережа. Прости. Я не всемогущ. И не я решаю. Тебе пора домой.

— Ладно… — погрустнел и без того хмурый мальчик. — Прощай, дядя Никита!

Неожиданно даже для меня сверху по течению подошел вчерашний сережин корабль. Мальчик улыбнулся, поднял корабль и побежал домой, где его ждала ласковая мамина улыбка и сильные, добрые папины руки. Мальчик спешил написать на бортах кораблика «Бриг „Питер Пен“».

А я поблагодарил Лилень и зашагал к радуге.

Откомментрировать