Всё, что ни прозаическое.

Посты ниже этой отметки стоит по праву считать детскими и делать соответствующую скидку.

Перу: Сирены

Немногие знают, что, путешествуя по миру, я собираю туземные байки, легенды и всяческие околокриптозоологические россказни. Знать это сложно в первую очередь потому, что из дома я выбираюсь в лучшем случае через три года на пятый, а с людьми в поездках разговариваю и того реже. Однако же некоторым историям удаётся-таки проскочить через этот фильтр, так почему бы не поделиться ими с вами.

Каждая история — компиляция нескольких рассказов разных местных людей, оформленная в виде максимально складного повествования, на которое я способен. Компилируемые рассказы, как правило, переведены с кечуа (и других туземных языков) или испанского на английский гидами и с английского на русский мною.

Эра сотовых телефонов наконец-то добралась и до островов озера Титикака, изрядно облегчив жизнь местной молодежи. Ведь совсем недавно с романтической жизнью было гораздо сложнее. Чтобы найти себе пару, юноши и девушки, покинув родительский дом под любым благовидным предлогом, поднимались на самую высокую гору острова. Юноши приносили огромные магнитофоны и ставили кассеты с самой романтической музыкой, какую могли найти — позаимствовать у друзей или купить в Пуно. Издалека завидев девушку, пришедшую на звуки музыки, юноша вынимал карманное зеркальце и подавал ей сигнал, на который — при желании — та отвечала взмахом руки. Новая пара находила себе укромное местечко на горе и тайком от родственников начинала встречаться. А после очередного празднества на острове, когда родители были уже изрядно пьяны, парень просил у обеих семей разрешения на совместную жизнь со своей избранницей.

Но несколько десятилетий назад здесь не было и магнитофонов. В те времена юноши зазывали девушек звуками самодельных флейт. Изготовить флейту было непросто. Недостаточно было вырезать её из бамбука или из дерева. Дабы из флейты полилась волшебная музыка, способная проникнуть в душу будущей возлюбленной, необходимо было на ночь оставить инструмент в сиреновом гроте — так на островах Титикаки зовутся пещерки естественного происхождения у самой воды.

Дальше по тексту »

Вот

И в пятитысячный раз Алекс смотрел на воду, и снова он видел лишь отражения. Отражения теней, своих пальцев, глаз... Видел отражения звёзд, луны и, мигающее, маяка.

Шмель ушёл в поле, и пока можно было о нём не вспоминать.

Человек, назвавшийся ГФ, так и не появился. С последней встречи прошло пятьдесят два часа, но до сих пор рядом с Алексом были лишь тени, камни и их отражения. И маяк.

Последнее дерево восемь дней назад засосало в камневорот, и лишь несколько листочков, плавающих разбитыми корабликами в дождевой луже, собравшейся в каменной выемке, напоминали о том, что ещё недавно здесь был лес.

Алекс ждал.

Нет, он уже не ждал. Он просто пытался уснуть, умереть или найти силы. Ночь постепенно переходила в электрическое утро, но ни одного солнца здесь уже не будет. По крайней мере, сегодня.

Шмель чем-то чавкал в поле, и о нём можно было не беспокоиться.

Беременная мартышка с металлической рукой пронеслась через каменный полог и скрылась в воде. Всё равно акулы уже давно покинули лагуну — у них был путь для спасения.

С маяка спускалась тень. И по мере её приближения к Алексу свет маяка терял яркость и постепенно затухал.

"Вот," — сказало что-то в его голове.

Восковое ухо не давало по звуку шагов определить расстояние до тени, а оба здоровых глаза были в предрассветной полутьме бесполезны. Однако, языка коснулся металлический запах, а оставшиеся на голове волосы, наэлектризовавшись, заколыхались и едва слышно потрескивали.

Шмель едва заметно приближался и, не привлекая внимания, наблюдал за происходящим. Его хобот, припудренный алюминиевой пылью, раскачивался в такт спокойному приливу.

С расстояния в несколько десятков футов со стороны тени до Алекса донёсся монотонный гуд. Сиреневое облако тумана, обволакивающее незнакомца, словно бы кишело маленькими светящимися насекомыми, которые, вдыхая жизнь Алекса (и, совсем немного, его питомца) всё больше походили на цветные искорки, хотя только что среди бездушных камней и механизмов способны были излучать лишь тьму.

Шмель не вмешивался. По большому счёту ему было всё равно. Полдюжины сетчатых крыльев туго оплели ворсистые бока с почти уже разгладившимися неровностями отпечатавшегося седла, а короткие лапки при случае не забывали примагничивать металлическую стружку. Не имея разума, он не осознавал, что ни шмелиной матки, ни яиц больше нет. И даже имея разум, он вряд ли бы поверил, что их уже никогда не будет.

Среди тихих волн послышался треск. Погибла беременная мартышка — в электрической руке что-то замкнуло.

Тень, уже превратившаяся из тени в сиреневый силуэт, почти вплотную подплыла к Алексу. "Вот". Маяк тихонько тлел, как обуглившаяся в костре щепка, больше не имеющая силы давать свет в крадущихся с востока лучах. А электрический сгусток, заменивший солнце, выплывал из-за морского горизонта, противопоставляя себя башенке с еле видно мерцающей верхушкой.

Через четыре минуты и пятьдесят две секунды ярко-фиолетовый сгусток плазмы скрылся между скал под маяком, оставив молчаливое тело среди камней и отражений погасших звёзд.

На волнах, всё больше удаляясь от берега, покачивалась зеленовато-коричневая тушка, время от времени поблёскивая металлическими искрами в свете электрического солнца.

Маяк потух.

Шмель снова ушёл в поле. Он изо всех сил старался забыть приятное ощущение жёсткого седла у основания брюшка. Как это ни странно, ему удавалось. Помогала мысль о том, что надо запасти материала для улья, дабы матка могла спокойно продолжать откладывать яйца всю оставшуюся вечность.

Маленькая художественная зарисовка

Дитя вдохновения и лени.

На фоне сиреневого неба, у самого обрыва сидели, свесив вниз лапки, два существа и любовались восходом. Всю ночь они ползали и резвились по полянке, а сейчас встретились и просто радовались тому, что снова нашли друг друга. Поплотней прижав друг к другу желтенькие тела, они перебирали маленькими пальчиками пушок на спинках друг друга, и перед сном старались побольше запомнить о цветах сиреневого рассвета, о тепле столь близкого сейчас и любимого весь день друга. Вот-вот яркое, большое солнце поднимется из-за травы и осветит весь луг, и тогда они, повозившись и потершись носами на прощанье, заползут каждый в свою норку и закроют камушки-дверцы на веточки-задвижки, чтобы днем к ним в спаленки не налетело мошек или не забрел по слепоте и незнанию случайный крот. А вечером, снова став ярко-ярко оранжевыми, они опять выйдут на теплый ночной воздух прятаться в травинках и переворачивать начавшие опадать кленовые листья. И к утру, когда небо будет сиреневым, сесть у самого обрыва и смотреть на дальние одуванчики, из-за которых, как они сами из норок, по одному будут появляться солнечные лучи, поворачивая светлую сторону облаков к их черненьким глазкам и желтеньким носикам.

Двенадцатое июля

Двенадцатое июля. Впервые с тех пор он пришел к Миранде. Открыв калитку, произнес:

— Привет, как жизнь?

Затем сел на лавочку и некоторое время просто смотрел — то на нее, то на цветы вокруг.

Глен любил ее. И она его любила. В прошлый раз он так и не успел извиниться. В прошлый раз они даже не попрощались. Он пришел попросить прощения. Возможно, не получить его, но хотя бы рассчитаться со своей совестью. До их последней разлуки Миранда была с Гленом уже больше семи лет и была бы с ним дальше, не произойди того, что произошло. Он не знал, чувствует ли она то, что чувствует он. Он желал ей тепла и спокойствия. Он её любил.

Глен ещё не разобрался зачем ему прощение. Может, затем, чтобы сохранить в себе это чувство любви, — полноценной, чистой и правильной любви, какую он ощущал в своём сердце последние пять лет? Возможно, именно сейчас, сидя перед ней, он и пытался разобраться. В себе, в своих чувствах. А может, он просто вспоминал. Годы, проведенные с ней. Дни, часы и минуты, что они друг с другом разделили.

А она смотрела на него черно-белыми глазами, будто все прощала. Или же ей было всё равно. Порой ему казалось, что она смотрит сквозь него — куда-то вдаль. На фоне ярких цветов эти черно-белые глаза, обычно такие теплые, светлые, цветные, вдруг казались сухими — не холодными, но почти равнодушными. Как будто каждому маленькому кусочку мира, и Глену в том числе, они отдают почти такой же незначительный кусочек души когда-то столь любимого человека.

— Как ты тут одна? — вдруг заговорил Глен. Нависшая тишина его пугала. — Мне очень без тебя нелегко. Наверное, когда-нибудь я справлюсь. Сын тоже грустит. Иногда забывает, отвлекаясь, но потом видно, как на него снова накатило. Мне очень его жалко. Я часто плачу.

Он посидел и подумал еще. Возможно, он ждал ответа.

— Мне — и ему — было бы очень… Мы были бы счастливы, если бы ты вернулась! Мы были бы самыми счастливыми людьми на земле! Во вселенной!.. Но почему?!.. Почему так?!.. — в уголке его глаза показалась слезинка. — Ты уверена, что я заслуживаю именно такого? Что мы заслуживаем?

Напряжение в его горле росло с каждым словом, и вот он не выдержал и зарыдал. Он положил голову себе на колени и долго сотрясался плачем.

— Прости меня!.. Прости меня!.. Пожалуйста!.. Почему?!.. Зачем?.. Не надо!.. Пожалуйста, вернись!.. Пожалуйста!.. Прошу тебя, любимая!!!…

Он плакал и плакал, и плакал, и плакал… Плакал до тех пор, пока в нем уже почти не осталось слез. Он устал.

— Ты ведь вернешься, да?

Он не знал, чего боялся больше — того, что не услышит ответа, или того, что услышит.

И долго смотрел на черно-белые глаза. Бесцветные губы. Бледные щеки.

— Ты ведь вернешься, да?..

Вернешься к кому?.. К чему?.. Зачем?.. Этих вопросов Глен себе не задавал. Да и не очевидны ли ответы? Да и имеют ли ответы значение? Да и существуют ли они?

— Ты этого хочешь?

— Да.

— Да будет так. А пока — успокойся и иди домой. Сын скучает.

Он еще немного посидел, посмотрел в любимые глаза, пытаясь вновь, как когда-то давно, в них утонуть.

Но вот он встал, отряхнул пиджак и выпрямил спину. Бросив последний взгляд на её лицо, он смахнул пыль с верхней грани памятника и поправил цветы у его подножия. Она любила порядок и уют.

— Прощай. Приходи…

Он вышел за скромную ограду, прикрыл за собой калитку. И, не оборачиваясь, запинающейся походкой побрел прочь. А вслед ему смотрели любимые черно-белые глаза. Шептали любимые бесцветные губы. И любимые бледные щеки вспоминали его поцелуи.

На гранитную плиту упали две капельки.

Начался дождь.

Последний дневник одинокого

Из подушки выдернул два перышка. Правда, перышки похожи на папоротники? Нет. Не правда. Папоротники — холодные, жесткие… Перышки похожи на женские волосы, такие нежные, мягкие, как будто живой шелк, рожденный специально для твоего прикосновения. Как будто… Кровать скрипит.

Надо будет попросить смазать пружины. Пружины. Холодные гладкие, но от ржавчины — шершавые. Корка ледяного пара на стекле. И скрипят, как снег под валенками. Я их не люблю. С ними — неудобно. Тесно. Хотя они и создают иллюзию тепла, но таково уж их предназначение.

Сегодня снова полнолуние, а я говорю про утро… Звонок.

Звонок — значит, пора. Нет, не хочу. Минуты идут… И они прошли. Пришлось встать: когда они пошли обратно, так строго смотрели в окошко… Сейчас, видать, восемь–ноль-ноль. Кровать скрипит. Помню жену. Она редко скрипела. Наверное, даже вообще не скрипела. Была ли она? По-моему, сегодня мне ее не давали… А, нет, была. Помню: белая, две желтых и — голуба-ая. Голубая — хорошо. Сладкая она. Хорошо с ней. Где они? А, вот, идут… Нет, это не они, это — товарищи мои. А они где? Где мои тапки? Вот один. Вот два. Две минуты прошло, а где тапки? Ага, нашел. Их глубоко закопали. По крайней мере, так говорят. Мужик из соседней комнаты работал там, где закапывают. Видать, так сюда и попал. Раскопался кто-то, видать. Второй тапок. Восемь–ноль-три. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Э… Тик-так. Электронные часы не тикают. У них цифры хитрые. Изменяются сами. Ну, только если долго здесь работают. Некоторые не выдерживают, через день-два уходят. По крайней мере так говорят. Я здесь первый день. То есть первый раз вижу именно на этих часах именно это сочетание цифр! А откуда я знаю, что именно эти цифры именно на этих часах означают именно восемь–ноль-четыре? И что сейчас именно восемь часов и четыре минуты? А ведь время идти завтракать. Странные они. Товарищи. Я хоть хожу нормально. И разговариваю. И пишу.

Дальше по тексту »