Этот пост стоит по праву считать детским и делать соответствующую скидку.

Вот

И в пятитысячный раз Алекс смотрел на воду, и снова он видел лишь отражения. Отражения теней, своих пальцев, глаз... Видел отражения звёзд, луны и, мигающее, маяка.

Шмель ушёл в поле, и пока можно было о нём не вспоминать.

Человек, назвавшийся ГФ, так и не появился. С последней встречи прошло пятьдесят два часа, но до сих пор рядом с Алексом были лишь тени, камни и их отражения. И маяк.

Последнее дерево восемь дней назад засосало в камневорот, и лишь несколько листочков, плавающих разбитыми корабликами в дождевой луже, собравшейся в каменной выемке, напоминали о том, что ещё недавно здесь был лес.

Алекс ждал.

Нет, он уже не ждал. Он просто пытался уснуть, умереть или найти силы. Ночь постепенно переходила в электрическое утро, но ни одного солнца здесь уже не будет. По крайней мере, сегодня.

Шмель чем-то чавкал в поле, и о нём можно было не беспокоиться.

Беременная мартышка с металлической рукой пронеслась через каменный полог и скрылась в воде. Всё равно акулы уже давно покинули лагуну — у них был путь для спасения.

С маяка спускалась тень. И по мере её приближения к Алексу свет маяка терял яркость и постепенно затухал.

"Вот," — сказало что-то в его голове.

Восковое ухо не давало по звуку шагов определить расстояние до тени, а оба здоровых глаза были в предрассветной полутьме бесполезны. Однако, языка коснулся металлический запах, а оставшиеся на голове волосы, наэлектризовавшись, заколыхались и едва слышно потрескивали.

Шмель едва заметно приближался и, не привлекая внимания, наблюдал за происходящим. Его хобот, припудренный алюминиевой пылью, раскачивался в такт спокойному приливу.

С расстояния в несколько десятков футов со стороны тени до Алекса донёсся монотонный гуд. Сиреневое облако тумана, обволакивающее незнакомца, словно бы кишело маленькими светящимися насекомыми, которые, вдыхая жизнь Алекса (и, совсем немного, его питомца) всё больше походили на цветные искорки, хотя только что среди бездушных камней и механизмов способны были излучать лишь тьму.

Шмель не вмешивался. По большому счёту ему было всё равно. Полдюжины сетчатых крыльев туго оплели ворсистые бока с почти уже разгладившимися неровностями отпечатавшегося седла, а короткие лапки при случае не забывали примагничивать металлическую стружку. Не имея разума, он не осознавал, что ни шмелиной матки, ни яиц больше нет. И даже имея разум, он вряд ли бы поверил, что их уже никогда не будет.

Среди тихих волн послышался треск. Погибла беременная мартышка — в электрической руке что-то замкнуло.

Тень, уже превратившаяся из тени в сиреневый силуэт, почти вплотную подплыла к Алексу. "Вот". Маяк тихонько тлел, как обуглившаяся в костре щепка, больше не имеющая силы давать свет в крадущихся с востока лучах. А электрический сгусток, заменивший солнце, выплывал из-за морского горизонта, противопоставляя себя башенке с еле видно мерцающей верхушкой.

Через четыре минуты и пятьдесят две секунды ярко-фиолетовый сгусток плазмы скрылся между скал под маяком, оставив молчаливое тело среди камней и отражений погасших звёзд.

На волнах, всё больше удаляясь от берега, покачивалась зеленовато-коричневая тушка, время от времени поблёскивая металлическими искрами в свете электрического солнца.

Маяк потух.

Шмель снова ушёл в поле. Он изо всех сил старался забыть приятное ощущение жёсткого седла у основания брюшка. Как это ни странно, ему удавалось. Помогала мысль о том, что надо запасти материала для улья, дабы матка могла спокойно продолжать откладывать яйца всю оставшуюся вечность.

Откомментрировать